УДК 340.12; 340.122 ББК 67.1(2)5 DOI 10.52433/01316761_2025_11_14 EDN: GNUGFN

Андрей Николаевич Медушевский, Национальный исследовательский университет «Высшая школа экономики», Департамент политики и управления, профессор факультета социальных наук, доктор философских наук, профессор г. Москва, Россия

Аннотация. Глобализация обострила вечный конфликт права и этики: следует ли соблюдать национальные законы в случае их противоречия универсальным международным принципам прав человека; должна ли установка на соблюдение законов действовать однотипно в демократиях и авторитарных государствах, а призывы к эмансипации — учитывать степень внутренней свободы общества и его готовности быть свободным; каково должно быть отношение правовой системы к актам неповиновения праву и где провести границу между легитимными и нелегитимными актами гражданского неповиновения? Все эти вопросы становятся острее в условиях прогрессирующей правовой неопределенности, заставляя решить, как должен поступать гражданин, если закон несправедлив, неясен или допускает различные трактовки в обществе; если он получает убедительные аргументы как в пользу, так и против его применения; или если вопрос выходит за рамки права и принадлежит к числу политических. Данный круг тем, традиционно являвшихся предметом моральной философии, получил глубокое осмысление в классической русской философии права, особенно чувствительной к вопросам нравственности, так что обращение к ней позволяет наметить пути выхода из острых социальных и правовых конфликтов нашего времени, наметив контуры публично-правовой этики будущего.

Ключевые слова: моральная философия, право, этика, справедливость, свобода, совесть, долг, повиновение и неповиновение праву, справедливые и несправедливые законы, легализм, правовой нигилизм, индивидуальная и публично-правовая этика

Should unjust laws be obeyed? Moral choice in jurisprudence — from B.N. Chicherin to the present

Andrey Nikolaevich Medushevsky, National Research University Higher School of Economics, Department of Politics and Administration, Professor of Faculty of Social Sciences, Doctor of Philosophy, Professor Moscow, Russia amedushevsky@mail.ru

Abstract. Globalization has exacerbated the eternal conflict between law and ethics: should national laws be respected when they conflict with universal international principles of human rights; should the law-abiding attitude operate in the same way in democracies and authoritarian states, and calls for emancipation take into account the degree of internal freedom of society and its readiness to be free; what should be the attitude of the legal system to acts of disobedience to law and where to draw the line between legitimate and illegitimate acts of civil disobedience? All these questions arise in full force in view of the increasing legal uncertainty, forcing one to decide what a citizen should do if the law is unjust, unclear, or open to different interpretations in society, if he receives convincing arguments both for and against compliance therewith, or if the question goes beyond the law and belongs to the range of political ones. This range of issues, traditionally the subject of moral philosophy, received particularly deep understanding in classical Russian philosophy of law, which was particularly sensitive to questions of morality, so that turning to it allows us to outline ways out of the acute social and legal conflicts of our time, outlining the contours of public law ethics of the future.

Keywords: moral philosophy, law, ethics, justice, freedom, conscience, duty, obedience and disobedience to law, just and unjust laws, legalism, legal nihilism, individual and public law ethics

Введение

Проблема повиновения праву — одна из самых трудных в этике и моральной философии, и ее обсуждение охватывает всю историю права начиная с Античности. Конфликт формирующегося глобального и национального права в перспективе текущих и будущих вызовов (глобализации, постгуманизма, новых технологий) радикально меняет отношение к праву и представления о повиновении ему, выводя проблему из привычных рамок национальных государств на уровень космополитических теорий и вопросов моральной философии. В центре внимания — теории юридического космополитизма, основанные на логике европоцентризма, с одной стороны, и диалог традиционных и новых теорий государственного права, состоящий в поиске синтеза либеральных и постлиберальных принципов, включая переход от государствоцентричных к персоноцентричным моделям конституционализма, — с другой¹.

В России моральные основы трансформации правовой системы активно обсуждались в контексте конституционной реформы 2020 года, наиболее значимых решений Конституционного Суда и анализа правовой преемственности развития страны в ХХ—XXI веках. Ключевые точки дискуссии — универсальность и справедливость права, свобода, определение меры справедливости и свободы, изменение структуры источников права, возможность гражданского неповиновения закону государства с апелляцией к нормам международного права, традиции и общепризнанным правам человека. В этом контексте требуется переосмысление классического наследия с учетом новых сложных проблем современной эпохи, которые невозможно было предвидеть ранее.

I. Соотношение этики и права в дискуссии В.С. Соловьева и Б.Н. Чичерина

В классической русской юриспруденции поставлены вопросы о соотношении морали и права, сохраняющие актуальность и сегодня. В частности, в дискуссии по книге В.С. Соловьева «Оправдание добра»², на которую Чичерин ответил статьей «О началах этики»³, отражен известный спор двух мыслителей о моральных основах права. Первый, рассуждая о всемирной теократии, создаваемой на основе синтеза православия и католицизма, был сторонником универсализации моральных стандартов и глобализации права в их кантианском понимании, второй отстаивал классический государственнический подход, опираясь преимущественно на философию Гегеля и германскую правовую школу (историческая школа права и ее развитие позитивизмом). Отсюда — принципиально различное видение этических дилемм, которые мы сформулируем в виде актуальных вопросов:

1) к чему следует стремиться — к созданию единой для всех нравственной философии (и насаждению ее в обществе сверху) или же к философии индивидуального этического выбора (моральный индивидуализм)?

2) что первично для регулирования социального поведения: мораль должна определять право или же право — формировать мораль?

3) должно ли право фиксировать максимум или минимум нравственности? Или это — качественно разные явления?

4) существует ли свобода воли в моральных решениях? Не существует, так как для моральной личности действует императив (а свобода воли возникает в случае отклонения от нравственного закона и ухода от добродетели) (Соловьев), или же существует — как рациональный выбор между мотивами поведения (а не импульсивная реакция) (Чичерин)?

5) исходя из вопросов выше, следует ли подчиняться закону в силу морального императива (Соловьев) либо же в результате свободы воли (Чичерин) — нравственного выбора как необходимого условия для понятия о законе в качестве обязательного предписания?

В этой дискуссии представлена различная интерпретация ряда этических категорий: нравственное достоинство — императивное влечение (Соловьев) или свобода выбора между дурными влечениями и стремлением к добродетели (Чичерин); совесть — порождение естественной природы человека (подобное таким свойствам человеческой натуры, как чувства стыда, жалости и благоговения) или сверхчувственная реальность — «свет, происходящий из высшей сверхчувственной области»; свобода — отрицаемая с позиций категорического императива или признаваемая при опоре на собственное внутреннее осознание индивидом добра и зла. На этой основе предлагаются разные решения проблемы морального и правового принуждения индивида — его готовности повиноваться правовым нормам в силу нравственной необходимости или по собственному внутреннему убеждению.

Ответ на эти вопросы, поставленные в русской философии права, имеет значение для понимания стратегии разрешения противоречий в юридическом конструировании социальной реальности — конфликта морали и права, а также для его максималистской или минималистской интерпретации; императивного или свободного выбора поведения; принятия онтологической или деонтологической конструкции права, совести и свободы; разделения внешней и внутренней свободы и места государства в их регулировании.

II. Теории повиновения праву (закону) в философии права

В мировой философии представлен ряд классических теорий, предлагающих противоречивые взгляды на границы повиновения праву (закону)⁴.

Теории естественного права соотносят его с идеей справедливости, которая может получать разные обоснования (натуралистическое, теологическое, рациональное или этическое). Исходя из этого законы должны быть связаны с моральными нормами и разделяться на справедливые (соответствующие естественному праву) и несправедливые (не соответствующие ему). Повиновение первым имеет безусловный характер и не нуждается в дополнительном обосновании. Повиновение вторым может быть вынужденным, но в любом случае не является безусловным, поскольку несправедливые законы в строгом смысле слова законами не являются. Отношение к несправедливым законам может быть различным — от их условного признания до полного отрицания.

Договорные теории права связывают повиновение праву с условиями метафизического договора, который фигурирует в разных формах — как договор между индивидами о создании гражданского общества и государства (Гоббс и Локк) или как договор между обществом и государством (Руссо и Монтескье). Поскольку данный метафизический договор (никогда не существовавший в истории) предполагает согласие сторон, он обеспечивает их добровольное следование его принципам, а в случае несоблюдения одной из сторон может быть расторгнут. Повиновение праву, созданному на договорной основе, определяется консенсусом сторон, а при нарушении его условий допускает неповиновение праву вплоть до разрушения последнего (как это продемонстрировано в идеях Американской и Французской революции).

Теории, исходящие из социального эффекта применения права, полагают, что повиновение/неповиновение праву зависит от результатов применения закона. В учении утилитаризма моральность права определяется соотношением достигаемых им позитивных или негативных результатов. Цель законодательства — с позиций И. Бентама и его последователей (Дж. Милля, Дж. Остина и др.) — состоит в достижении наибольшего счастья для наибольшего числа людей. Именно польза применения закона определяет логику повиновения или неповиновения ему. Однако критерий полезности может быть интерпретирован различным образом (через счастье, благополучие, удовлетворение желаний и удовольствие), что делает его, равно как и условия повиновения праву, неопределенным. Представление о счастье, как известно, может быть различно и к тому же меняется с течением времени, а практическое достижение состояния счастья ставит проблему цели и средств (цена вопроса может оказаться слишком велика).

Теории рационального выбора комбинируют аргументы договорных и утилитаристских концепций. В основе общественного согласия лежит социальный консенсус (согласие так называемого молчаливого большинства) — реальный или гипотетический (реализуемый в перспективе), который в меняющихся обстоятельствах требует пересмотра на основе рационализма. Повиновение законам основывается на калькуляции преимуществ и недостатков их исполнения и представляет собой форму рационального выбора, которая может иметь безусловный или условный характер. Если социальные издержки превышают выгоды соблюдения законов, повиновение им становится нерациональным. Само представление о рациональности подвержено изменениям и зависит, в сущности, от степени информированности — то, что кажется рациональным для одного поколения, необязательно будет таковым для последующих — с учетом их большего исторического опыта и уровня знаний — и, следовательно, поставит под вопрос легитимность и стабильность предшествующих законов.

Теории юридического позитивизма отстаивают нормативистскую конструкцию права. Насчитывается до сорока видов юридического позитивизма, которые в целом исходят из представлений о праве как сущем в противоположность его трактовке как должного социального регулятора. Следуя учению Г. Кельзена о «чистом праве», они рассматривают в качестве такового исключительно действующее законодательство, отвергая моральные аргументы как избыточные. Однако различные школы юридического позитивизма расходятся в оценке моральной составляющей повиновения праву. Если одни полагают, что действующий закон автоматически порождает долг повиновения, то другие отрицают это.

Сравнение основных теорий права раскрывает противоречие между ними: они обращаются к разным областям правовой жизни — догме, разуму и практике; по-разному понимают справедливость — как абсолютную категорию, договорную категорию, концентрацию опыта или традиции; наконец, апеллируют к разным чертам природы человека и особенностям мотивации его поведения⁵. Мотивация повиновения/неповиновения закону может быть совершенно различна, отражая многообразные формы легитимности поведения — в силу обычая, привычки, страха, но также в силу разума и морального выбора (преданности идее права). Соответственно, по-разному понимаются критерии неповиновения праву. Для естественного права — это несправедливость закона. Для договорных теорий — несоблюдение договора одной из сторон или изменение условий с течением времени. Для утилитаристов — социальная польза, достигаемая повиновением или неповиновением праву. Для теорий рационального выбора — представление сторон соглашения о степени его рациональности (а в конечном счете уровень их информированности). Для последовательных юридических позитивистов моральная дилемма повиновения праву вообще не является предметом обсуждения как выходящая за рамки юридической силы действующего закона.

Наконец, все классические теории плохо адаптированы к современности. Они связаны с представлением о праве как о национальном феномене (государственности) и не объясняют новую реальность с учетом процессов глобального, транснационального или наднационального регулирования. Право здесь — не результат общественного выбора, но продукт договоренности государств. Дефицит демократии и легитимности, констатируемый сегодня в интернациональных отношениях, определяется именно тем, что нормы и институты на международном уровне отражают не волю народа, но баланс интересов национальных государств и транснациональных центров силы. Моральные ограничения, указанные выше, здесь не действуют. С космополитических позиций неясно, какие аргументы раскрывают основной вектор, которым предположительно является стремление к благу человечества. Как быть с повиновением праву, если государства не выполняют это условие на международном уровне?

III. Варианты прагматических позиций в отношении неповиновения закону

Конфликт права и морали как двух способов социального регулирования имеет имманентный характер, но способы его разрешения могут быть различны. Суммируем основные подходы к повиновению/неповиновению праву (и закону), раскрывая их мотивацию:

1) позиция правового абсолютизма. Следует соблюдать законы (в том числе несправедливые) в безусловной форме, ибо государство и создаваемый им закон суть выражение нравственной идеи на земле. Это — общий вывод философии права Гегеля, определявшего государство как «действительность нравственной идеи — нравственный дух как очевидная, самой себе ясная, субстанциальная воля»⁶, — вывод, на который опирался Б.Н. Чичерин. Теории правового абсолютизма противостоят теориям этического абсолютизма, выражением которых служит учение Канта, четко разделявшего право и нравственность. Последняя, согласно категорическому императиву (в отличие от гипотетического), не допускает моральных компромиссов, в том числе в сфере повиновения праву (именно поэтому Кант выступал за смертную казнь для лиц, отступающих от универсальных моральных принципов);

2) позиция легализма. Следует соблюдать несправедливый закон во имя самой идеи законности. Этой позиции придерживался Сократ, как можно увидеть из диалога Платона «Критон». Сократ был несправедливо приговорен к смерти афинским судом, но отказался от предложения Критона бежать из тюрьмы, заявив, что подобный поступок был бы несправедлив в отношении Афин и их законов⁷;

3) позиция временного повиновения несправедливому закону. Несправедливый закон следует соблюдать, одновременно добиваясь его пересмотра в рамках существующих правовых норм. Эта позиция, представленная еще А. Линкольном, призывает к абсолютному повиновению несправедливому закону до тех пор, пока он не будет отменен. Она стала основой решения данной проблемы в современных либеральных демократиях, настаивающих на том, что любая корректировка законов в принципе возможна только в рамках действующего права, поскольку выход за его пределы и использование неправовых средств подрывает саму идею правового государства;

4) позиция договорных теорий. Закон следует соблюдать лишь до тех пор, пока он не посягает на совесть и внутреннюю свободу индивида, вытекающие из общественного договора — реального или подразумеваемого. Эта позиция, как отмечалось ранее, происходит из теории общественного договора и прослеживается в теории рационального выбора (подразумеваемого договора);

5) позиция социологических теорий права. Закон следует соблюдать лишь в том случае, если он имеет результатом социальный прогресс — увеличение счастья большинства людей (утилитаризм) или преодоление неравенства — социально-экономического (социалистические теории права), гендерного (феминизм), экологического, энергетического или технологического (постгуманистические теории). В противном случае закон должен быть отвергнут (критическая школа права);

6) позиции теории прав человека. Правовые нормы могут быть неопределенными, противоречивыми, а их смысл меняется с течением времени. Поэтому необходимо учитывать конкретный эффект применения закона в определенный период, для конкретной группы и характер изменения восприятия норм обществом. Общая норма закона, которая рассматривалась как справедливая в одних условиях, может оказаться несправедливой или дискриминационной в других. В таком случае она утрачивает характер всеобщности, ведет к дискриминации или избирательному правосудию и потому воспринимается как несправедливая определенными социальными группами. Эти группы, требуя отмены дискриминационных норм или правоприменительных практик, вправе противостоять несправедливым законам с позиций защиты их интересов. Правовому абсолютизму здесь противопоставляется защита прав меньшинств или индивидуальная правовая совесть правозащитников, отражающая требования правовой защиты дискриминируемых меньшинств;

7) позиции этического абсолютизма (анархических теорий). Закон и повиновение ему следует оценивать с позиций индивидуальной нравственности. Несправедливый закон изначально противоречит идее справедливости, так что следует признать его несуществующим с моральной точки зрения и максимально дистанцироваться от его применения. Отсюда вытекает отрицание самой обязанности повиноваться закону: если он справедлив, то соответствует нравственным нормам, если нет — его исполнение невозможно как аморальное. Любовь — выше права (Л.Н. Толстой). Эти идеи отражены в стихах Н. Некрасова («Рыцарь на час»): «…от пирующих, праздно болтающих, обагряющих руки в крови, уведи меня в стан погибающих за великое дело любви!» — своеобразного манифеста правового нигилизма русской революционной интеллигенции.

В крайней форме конфликт морали и права отражают теории правового волюнтаризма, лежащего в основе всех радикальных доктрин социального переустройства. Следует бороться с несправедливым законом любым способом с позиций права на легитимное сопротивление (Jus resistendi), включая революционные изменения правового строя. Этот подход может получить разные обоснования — от анархизма до идеи абсолютного приоритета прав человека над правами государства. Имеется в виду отказ от повиновения действующему несправедливому закону во имя справедливого закона или высшей нравственности. В борьбе за «великое дело любви» пролиты реки крови, а сам этот идеал неоднократно и легко трансформировался в царство террора.

Легитимация подобных решений включает апелляцию к естественному праву и универсальным правовым принципам, но может иметь противоположные идеологические цели. При революционной интерпретации — это доктрина революционной целесообразности (вообще отрицающая право) или «революционной законности», которая отрицает старое право во имя нового, предположительно более справедливого. При консервативной интерпретации это защита существующей системы — status quo, допускающая пропорциональное применение насилия для предотвращения нарушения законов (своего рода концепция конституционной самообороны, когда следует дать отпор врагам правового государства), — теория, способная легитимировать режимы чрезвычайного положения и подавления прав человека.

Исходя из изложенного теории неповиновения закону схематично могут быть разделены на три группы: мораль выше права; право выше морали; промежуточные варианты, которые можно определить как концепции временного, или «условного», подчинения закону. Однако конфликт нравственности и права достигает наибольшего значения при выработке отношения к так называемым несправедливым законам — тем, которые общество, социальная группа или индивид рассматривают как противоречащие своим нравственным убеждениям.

IV. Справедливые и несправедливые законы: отмена рабства в США и крепостного права в России и истоки гражданского неповиновения

Понятие справедливости имеет три измерения — соответствие действующему закону; равные условия для участия в общественной жизни; соответствие традиции. На этой основе возможны различные и противоречивые трактовки несправедливости. Таковые оказываются в центре внимания при интерпретации акций гражданского неповиновения. Данный вопрос вообще неразрешим с позиций юриспруденции, поскольку ни одно государство не может обосновать в своей правовой системе право на неподчинение праву. Акцент делается на моральном выборе в отношении самого права не соблюдать законы. Отцы церкви (Блаженный Августин, Фома Аквинский) полагали, что в определенных условиях (тирания, крайняя несправедливость законов) у народа есть право на вооруженное восстание против существующего государства. Это право многократно усиливается в условиях, когда отсутствуют демократические правовые институты, позволяющие отменить несправедливые законы. Гражданское неповиновение выступает как сознательное нарушение действующего закона в целях демонстрации его несправедливости и может иметь как мирный, так и насильственный характер.

Несправедливость — всё, что противоречит равенству, закону или традиции. Это — формы дискриминации по расовому, классовому, гендерному принципам, но также исключения из общей нормы (избирательное правосудие) или решения, принятые с нарушением процессуальных норм (процессуальное правосудие), и их правовые последствия (так называемые плоды отравленного дерева). С точки зрения отношения к праву формы неповиновения закону также можно разделить на криминальные (насильственное противодействие — восстание, революция), нарушения административных норм (акции гражданского неповиновения) и те, которые действуют в рамках права (ненасильственный протест во имя защиты права). Основные теоретики мирного гражданского неповиновения — Г.Д. Торо, М. Ганди, М.Л. Кинг — доказывали целесообразность применения его методов как крайней меры по противодействию несправедливым дискриминационным законам. В России примером мирного гражданского неповиновения выступает Выборгское воззвание и его обоснование деятелями конституционно-демократической партии, такими как С.А. Муромцев, П.Н. Милюков, Ф.Ф. Кокошкин и др.⁸
Наиболее значимыми примерами социально несправедливых институтов и правовых актов, ознаменовавших начало теории и практики гражданского неповиновения, следует признать рабство в США и крепостное право в России. Результатом гражданской войны в США стала Четырнадцатая поправка, которую иногда интерпретируют как новую конституцию США. Результатом Великих реформ в России стало изменение правовых отношений на пути движения от сословного общества к гражданскому. Противоположные стороны дискуссии по этим преобразованиям апеллировали к разным аспектам теории справедливости. Для аболиционистов (сторонников эмансипации) основным легитимирующим фактором преобразований служило равенство, с позиций которого все дискриминационные институты и законы (в форме рабства, крепостничества или апартеида) несправедливы, в то время как для защитников status quo характерна апелляция к действовавшим на тот момент законам как гарантии справедливости.

Отдельного внимания заслуживает такой аспект справедливости, как соответствие истории и традиции. Историческая справедливость получает различные правовые трактовки. Примером может служить актуальная дискуссия в США о масштабе действия Четырнадцатой поправки с точки зрения защиты абортов или прав мигрантов (вплоть до попыток администрации Трампа пересмотреть ее смысл). В России предметами дискуссии о крепостном праве стали его происхождение — предлагались теории указного и безуказного закрепощения (В.И. Сергеевич и В.О. Ключевский); обстоятельства введения — была ли это вынужденная мера или произвол (теоретики государственной школы и народничества), правовой характер обязательств — как «крепости» крестьян земле или помещику. Выбор соответствующей исторической версии возникновения крепостного права вел к противоположным практическим выводам — освобождению крестьян с землей или без земли⁹. Эти дискуссии, в которые был активно вовлечен Б.Н. Чичерин и другие основатели русской юридической (государственной) школы, отражены в неоднозначности современных оценок крепостного права — как воплощения произвола или вынужденного решения (предотвратившего обезземеливание крестьян), вплоть до представления этого института как части традиции и даже одной из скреп национального сознания.

Если нет четкого обоснования справедливости (несправедливости) законов с правовой точки зрения, то гражданское сопротивление становится не более, чем актом идеологического (политического) выбора. Именно так полагают многочисленные критики этой формы протеста — деление законов на справедливые и несправедливые является исключительно делом этического, но не правового выбора. С этической точки зрения данная позиция также уязвима: отрицая часть законов как несправедливые, сторонники их неправового изменения отвергают основы всей правовой системы государства, подрывая тем самым и этические основы права. Вообще, обращение к справедливости и совести есть, вероятно, косвенное признание неэффективности правовой системы в части урегулирования социального конфликта юридическими методами (не это ли причина того большого значения, которое придавала понятию совести русская юриспруденция пореформенной России?). Объяснение крушения правовой системы имперской России как выражения этого противоречия — конфликт ценностей, правовых норм (правовой дуализм пореформенного периода) и радикализм интеллигенции. Можно ли реализовать альтернативный легалистский подход в условиях нарастания социального кризиса и сделать это за исторически ограниченный период времени?

V. Отношение к несправедливым законам как ключевая проблема этического выбора

Является ли право на неповиновение несправедливым законам самостоятельным правом, вытекающим из представлений о справедливости, или это естественный компонент соблюдения всех прав человека во взаимоотношениях с государством? В современном обществе либеральной демократии справедливость определяется как неуклонное следование закону, но из этого правила есть исключения. В демократическом обществе, полагает Р. Дворкин, на каждого гражданина возложен «общий моральный долг соблюдать все существующие законы, даже если бы ему хотелось изменить некоторые из них» — это «его долг перед согражданами, соблюдающими, в его же интересах, законы, которые им не нравятся». Но есть и другая сторона вопроса — «этот общий долг не может быть абсолютным, потому что даже справедливое, в принципе, общество может вырабатывать несправедливые законы и проводить несправедливую политику, а у человека есть и другие обязанности, помимо его обязанностей по отношению к государству»¹⁰. «В нашем обществе, — продолжает он, имея в виду американское общество, — человек действительно иногда имеет право (в сильном смысле этого слова) нарушить закон. Гражданин обладает этим правом в тех случаях, когда закон несправедливо ущемляет его права по отношению к государству»¹¹. Вывод Дворкина амбивалентен: «Человек обязан выполнять свой долг перед Богом и перед собственной совестью, а если этот долг вступает в конфликт с его обязанностями по отношению к государству, то он, в конечном итоге, вправе поступать так, как считает правильным. Но если он решит, что должен нарушить закон, то ему придется подчиниться приговору суда и понести налагаемое на него государством наказание в знак признания того факта, что религиозные или нравственные обязательства хотя и перевешивают, но не уничтожают его долг перед согражданами»¹².

Насколько этот подход применим к традиционалистским, недемократическим обществам или тем, где присутствует жесткий раскол моральных позиций? В России конфликт права и справедливости и проблема этического выбора носили наиболее острый характер. Поиск ответа на этот вызов породил четыре основных философских подхода, конструирующие различные модели отношений этики и права, — космополитическую философию, обосновывающую связь нравственности и права в универсальном теократическом государстве¹³, где право есть исключительно «принудительное требование реализации определенного минимума добра»¹⁴ (В.С. Соловьев); теорию трансформации позитивного права под влиянием изменений общественного сознания (конфликт интуитивного и позитивного права в психологической теории Л.И. Петражицкого)¹⁵; полное отрицание права и государства как «гнусного обмана», а также идеологические проекты социального переустройства с позиций индивидуальной морали и евангельского идеала нравственного самоусовершенствования личности (Л.Н. Толстой)¹⁶.

Особняком и исключением стоит теория Б.Н. Чичерина — «обособленного и изолированного мыслителя»¹⁷, — обосновывавшая приоритет государственного права над этикой. «Повиновение, — подчеркивал Чичерин, — подобает закону не потому, что он хорош или дурен, а просто потому, что это — закон, следовательно, выражение высшего порядка, которому лица обязаны подчиняться. Это и выражается римским изречением: dura lex, sed lex». Поэтому, когда индивидуальная этика противопоставляется юридическому закону, «личное толкование становится выше общественного; на место законного порядка водворяется личный произвол, а это есть уничтожение государства, которое без закона существовать не может»¹⁸. Возможно ли соединить эти подходы если не в теории, то в рамках практической правовой деятельности?

Вот формула Чичерина, изложенная в книге «Общее государственное право»: «Я по совести могу считать известный закон несправедливым и безнравственным, но как член государства я обязан ему повиноваться. Причина та, что, пока нравственный закон остается отвлеченным правилом, толкователем его является личная моя совесть; как же скоро он становится положительным законом человеческого союза, так личное мое толкование должно уступить толкованию общественному, которого законный орган есть государственная власть. Это требуется самим нравственным законом, который подчиняет мою личную волю воле целого союза. Поэтому если я во имя совести отказываю в повиновении государственному закону, хотя бы он был несправедлив, то я тем самым преступаю высший нравственный закон, на котором держится человеческое общество и который поэтому всегда должен иметь преимущество перед законом личной совести»¹⁹. Позиция Чичерина сводится к следующему: 1) соотношение моральных и правовых норм определяется гегелевским постулатом о государстве как высшем выражении нравственной идеи на земле; 2) поэтому государственное право выше индивидуальной морали, из чего вытекает легалистское понимание их соотношения; 3) дилемма соотношения справедливых и несправедливых законов реальна, но не исключает обязанности повиноваться праву как высшей моральной ценности; 4) моральные установки суть дело свободного выбора индивида, который может принять разные решения, но 5) в любом случае индивид должен отвечать за них.

Концепция Чичерина спорна по трем причинам: во-первых, моральный закон (который имеет у него абсолютный и неизменный характер) едва ли в полной мере может быть позитивирован в праве (право в силу своей природы отражает не идеал добродетели, а только ее отдельные элементы); во-вторых, государственное толкование закона не обязательно соответствует его моральному толкованию (с точки зрения общества); в-третьих, подчинение воли человека воле государственного союза может иметь цели, далекие от нравственности (конформизм, страх, приспособленчество). Наконец, спорна идея о том, что высший нравственный закон состоит в подчинении личной совести государственному закону. Скорее, справедливо обратное — голос совести может вступать в конфликт с обязанностью соблюдать несправедливый закон.

Данный конфликт вполне осознается Чичериным, предлагающим его разрешение в виде компромисса внешней и внутренней свободы. Внешняя свобода определяется правом, внутренняя — моральным выбором или совестью. Вопрос о повиновении праву связан с ключевым понятием этики — справедливостью, а вопрос соответствия ей определяется понятием совести. Совесть — внутренняя свобода человека, который отвергает внешний авторитет и опирается исключительно на собственное сознание добра и зла. Это не порождение естественной природы человека (как думал В.С. Соловьев), а «сверхчувственная реальность» — самоопределение, делающее человека нравственным существом, — «свет, происходящий из высшей сверхчувственной области». Совесть есть состояние взвешивания своей установки с позиции этического идеала. Это выражается в следовании долгу — долг и есть сила, принуждающая поступать по совести. Именно здесь заложен мотив неповиновения праву. Когда государство выходит за пределы, определенные его природой и существом юридического закона, — «хочет насиловать совесть человека в той области, в которой она не может сложить с себя ответственность за совершенное дело» — тогда «безусловная обязанность повиновения прекращается», ибо «нравственный закон требует, чтобы совесть не отказывалась от своих прав и от своей ответственности». На этом пути человек, отказавшийся повиноваться законам во имя совести (как христианские мученики), «должен быть готов на принятие мученического венца»²⁰.

В этой логике решается вопрос о повиновении праву. «Лицо должно глубоко взвесить в своей совести последствия своего действия, прежде нежели оно решится отказать закону в повиновении, а государство должно щадить совесть человека, не насилуя ее даже там, где его право очевидно»²¹. В какой мере этот компромисс может быть достигнут? Он может быть достигнут на уровне идеальной философской абстракции, но, вероятно, едва ли достижим в реальности, особенно если это реальность радикальных социальных изменений — моральной революции, когда меняется само представление о справедливости.

Вывод: условия и границы повиновения праву в публично-правовой этике будущего

Тема повиновения несправедливым законам — область моральной философии, позволяющая четко понять различие этических позиций основных теорий права. В наиболее острой форме эти различия представлены в классической русской правовой мысли, поскольку она сформировалась в условиях социального кризиса — в период от отмены крепостного права до русской революции начала ХХ века. В этот период наибольшую актуальность получила тема справедливости правовых установлений традиционного сословного общества и поиска путей его трансформации революционным или реформационным (правовым) путем.

Из всех теорий права в России только одна — последовательная теория правового абсолютизма Чичерина — может рассматриваться как инструмент правовой модернизации традиционного аграрного общества. В ее основе лежит формула гегелевской философии права, но она допускает различные истолкования (как консервативное, так и революционное) в рамках диалектического вывода — «все разумное действительно, но и все действительное разумно». Отводя государству и праву решающую роль в нормативном регулировании социальных отношений, теория Чичерина в то же время призывает к трансформации устаревших социальных порядков по инициативе самого государства и представляет собой апелляцию к элите — просвещенной бюрократии своего времени. Чичерин — сторонник правового абсолютизма и легалист, но в его учении особое место принадлежит таким категориям, как совесть, свобода и нравственный выбор. С этих позиций дается разрешение конфликта права и этики и решается проблема повиновения закону. Соединить их позволяет трактовка справедливости как единства этического идеала, действующей нормы и эффективного правосудия. Практическое решение проблемы — установление оптимального баланса внешней и внутренней свободы, определяющего легитимность правовой системы и готовность индивида следовать законам государства, не нарушая обязательств совести и долга.

Исходя из этой логики можно предположить: для преодоления конфликта общества и власти эпохи глобализации нужна не государственная идеология (о которой сегодня все чаще говорят консервативные публицисты), а формирование единой публично-правовой этики, не исключающей обсуждения актов неповиновения праву. С этих позиций постановка вопроса Чичериным имеет актуальное значение. Повиновение праву возможно только как осознанный нравственный выбор, опирающийся на представление об универсальном, справедливом и разумном для большей части человечества характере права — об этике глобального конституционализма. Формирование такой этики является условием и критерием повиновения праву или отрицания его отживших форм, а также основой полноценного участия в интернациональной дискуссии о праве. Должно существовать, по-видимому, некоторое среднее пространство дискуссии между правом и моралью, определяемое понятиями моральной конституции — этическими рамками политики права.

Одним из трендов глобализации выступает рост правовой неопределенности, повышающей вариативность стратегий политики права. В этих условиях социальное поведение, безусловно, должно руководствоваться уважением к праву — несправедливый закон должен быть изменен в соответствии с представлением об этическом идеале и долге в рамках существующей правовой системы. Но если государство блокирует такие изменения, распадается компромисс, определяющий легитимность правовой системы, — обостряется конфликт права и морали, внешних и внутренних регуляторов поведения, растет отчуждение общества и государства, нормы правового регулирования утрачивают эффективность. В этой ситуации инструменты регулирования выходят за правовое поле, а акты неповиновения закону могут получить моральное оправдание в глазах общества. Чем жестче государство пытается регулировать моральное поведение с помощью права, тем выше уровень отчуждения общества от власти. Этих ситуаций следует избегать, но нельзя гарантировать их невозникновение. Долг конституционалиста — указывать на эти конфликтные ситуации и своевременно предлагать правовые методы их разрешения.

Библиографический список

1. Валицкий А. Философия права русского либерализма. М.: Мысль, 2012. 566 с.


2. Гегель Г.В.Ф. Философия права. М.: Мысль, 1990. 524 с.


3. Дворкин Р. О правах всерьез. М.: РОССПЭН, 2004. 391 с.


4. Медушевский А.Н. Глобальный конституционализм: процессы интеграции и фрагментации в создании нового мирового порядка. М.: DirectMEDIA, 2023. 700 с.


5. Медушевский А.Н. Диалог со временем: российские конституционалисты конца XIX — начала XX в. М.: Новый хронограф, 2010. 485 с.


6. Медушевский А.Н. Проекты аграрных реформ в России XVIII — начало ХХ века. М.: Наука, 2005. 761 с.


7. Моисеев С.В. Философия права: курс лекций. Новосибирск: Сибирское университетское издательство, 2004. 203 с.


8. Петражицкий Л.И. Теория права и государства в связи с теорией нравственности. М.: РОССПЭН, 2010. 798 с.


9. Платон. Критон // Платон. Собрание сочинений в 4 т. Т. 1. М.: Мысль, 1994. С. 106—109.


10. Соловьев В.С. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. 789 с.


11. Толстой Л.Н. Избранное. М.: РОССПЭН, 2010. 831 с.


12. Чичерин Б.Н. Общее государственное право. М., 2006. 505 с.


13. Чичерин Б.Н. О началах этики // Вопросы философии и психологии. М., 1897. Год VIII. Кн. 4. С. 586—701.


14. Чичерин Б.Н., Соловьев В.С. О началах этики: отзыв на книги Владимира Соловьева «Оправдание добра» и «Право и нравственность». С ответами В.С. Соловьева. М.: URSS, 2016. 184 с.

Ссылка для цитирования статьи:

Медушевский А.Н. Следует ли повиноваться несправедливым законам? Моральный выбор в юриспруденции — от Б.Н. Чичерина до современности // Российская юстиция. 2025. № 11. С. 14–25.


Cтатья поступила в редакцию 16.06.2025 принята к публикации 11.07.2025.