Назад ĸ содержанию выпусĸа
Я всегда в любом негативном на первый взгляд явлении ищу положительные стороны
Елена Владимировна, расскажите немного о Вашем детстве. Например, в какой школе Вы учились?
Я училась в Ульяновске, в школе № 1 имени Владимира Ильича Ленина. Это была особенная школа, с новейшей инфраструктурой, с творческой атмосферой, с высоким уровнем преподавательского состава, яркими выпускниками. И мне кажется, именно она в некоторой степени открыла во мне то, что потом повлияло на выбор жизненного пути.
В старом краснокирпичном здании, где раньше располагалась мужская гимназия (там учился Владимир Ульянов), находился школьный музей. И я была членом совета музея, водила по нему экскурсии. К нам приезжали государственные и политические деятели, ученые, актеры, известные люди — Тодор Живков, Эрих Хонеккер, Тур Хейердал, Юрий Каюров. Но, конечно, основными участниками экскурсий были такие же школьники, как я. Ведь в советские годы Ульяновск, как родина Ленина, был местом обязательного посещения.
До сих пор помню несколько интересных фактов. Например, директором школы-гимназии и преподавателем логики в то время, когда в ней учился Владимир Ульянов, был отец Александра Федоровича Керенского — того самого, который после Февральской революции возглавил Временное правительство. Кстати, единственная четверка у отличника гимназиста Ульянова была именно по логике. Наверное, это многое объясняет.
Но ульяновскую школу я не окончила, потому что моего отца перевели по службе на новую должность и наша семья переехала в Москву. Поэтому три последних класса я училась в столице.
Получается, что с Москвой Вы познакомились уже подростком. Она Вам понравилась?
Да, конечно! Но Москва не была для меня чужим городом: в Москве родилась моя мама, мои родственники жили здесь, дед и бабушка до войны были москвичами. А мой другой дед родился еще в канун первой русской революции 1905 года в Санкт-Петербурге, вырос там и получил одну из самых в то время востребованных профессий. Какую, как Вы думаете?
Неужели юрист?
Нет, он был печником, выкладывал печи и камины. Поэтому теперь, когда я приезжаю в Петербург, всегда, заходя в старые дома, думаю: может быть, этот камин или эту печь выложил мой дед?
А кем был московский дедушка?
Он был кадровым военным, сделал блестящую карьеру, прошел Халхин-Гол, воевал вместе с Блюхером на озере Хасан. Я видела у нас дома фотографии с замазанными черными чернилами лицами репрессированного маршала и других однополчан моего деда.
Моя мама родилась за четыре дня до начала войны. А дед как офицер Красной армии был призван на фронт. Забрав свою жену с новорожденной дочкой из роддома, дед только и успел привезти их домой и в тот же день уехал в распоряжение Генштаба. Это был июнь, самое начало войны, а уже в июле пришла похоронка. Погиб в Белоруссии, под Витебском, в самом пекле боевых действий. Школьницей я ездила с родителями на место боев, мы искали его могилу, расспрашивали местных жителей, но безуспешно. Там вся земля залита кровью в буквальном смысле.
А кем работали Ваши родители?
Юристов в нашем роду не было, я первая. Мама инженер, папа — инженер-строитель. Почти весь круг близких мне людей — в основном представители технических профессий или врачи. Мой брат, например, айтишник. Династию продолжила моя дочь, она закончила магистратуру МГИМО, является специалистом в области международного гражданского частного права.
А вот брат мамы — художник и поэт. Моя двоюродная бабушка — ульяновский краевед, прожила всю жизнь в Ульяновске, дружила с Лидией Фотиевой (секретарем Ленина), с семьей маршала Г.К. Жукова. Она была удивительным светлым человеком, писала книги.
Выходит, Вы были знакомы, как говорят, через несколько рукопожатий с основным юристом нашей страны. Это повлияло на выбор профессии?
Да. Но я не могу сказать, что Ленин (или Ульянов тогда) был великим юристом. Он не окончил Казанский университет, его отчислили с первого курса за активную политическую деятельность. Экстерном сдавал экзамены в Санкт-Петербургском университете.
Но Вы-то университет окончили.
Да, иначе не могла бы стать юристом.
И все-таки, почему решили выбрать именно этот путь?
Вы знаете, выбор профессии для меня был сложным вопросом, потому что я интересовалась искусством, творчеством. Я, как многие девочки, занималась фортепиано, танцами, художественным словом, музейным делом, ходила в театральный кружок. Последние два класса школы я каждую субботу ездила на Моховую, в МГУ, где профессура читала прекрасные лекции по зарубежной и отечественной истории, художественной литературе. А когда встал вопрос о выборе профессии, я немного растерялась (это теперь я понимаю, что в 16 лет невозможно выбрать то, чем ты будешь заниматься всю жизнь, многие люди бесконечно перебирают свои предпочтения, находя их то в одной, то в другой профессии). Поэтому я прагматично отложила это решение и в первый год по окончании школы пошла работать.
Куда?
В Научно-исследовательский институт МВД СССР. Какая же это была удивительная среда!
В то время в институте работали выдающиеся ученые — Игорь Иванович Карпец, Александр Соломонович Михлин, Юрий Миранович Антонян, Игорь Викторович Шмаров, Николай Алексеевич Стручков. Выдающиеся личности, цвет юридической науки тех лет. Конечно, такое окружение и предопределило мой выбор профессии — стать юристом.
В те годы в Москве был только один специализированный юридический вуз — ВЮЗИ (ныне МГЮА имени О.Е. Кутафина). Еще, конечно, существовали юридический факультет МГУ, но там предпочтение отдавалось рабфаковцам, и юридический факультет Университета дружбы народов — но там в приоритете были иностранные студенты. Поэтому я поступила в ВЮЗИ на вечерний Московский факультет.
А что было дальше?
А дальше наступил первый учебный день, первая лекция была по истории государства и права, читал Зиновий Михайлович Черниловский. Представьте себе: распахивается дверь аудитории — и он, как мастер риторики, прямо с порога рассказывает захватывающую античную историю. Это произвело на меня неизгладимое впечатление, что я тут же убедилась, что не ошиблась в выборе профессии. У нас вели занятия такие выдающиеся юристы, как Владимир Александрович Рясенцев, Павел Иванович Гришаев, Борис Викторович Здравомыслов.
Счастье было учиться у них, у этой когорты великих ученых, которая сформировала меня как юриста и дала первоначальный объем необходимых знаний. Естественно, я до сих пор не перестаю учиться. Преподаю в стенах Российского государственного университета правосудия более 20 лет и уже 16 лет являюсь профессором кафедры уголовного права.
Вы начали преподавать, уже будучи судьей?
Нет. Напротив, до облачения в мантию я 15 лет проработала в науке и в системе образования во ВНИИ МВД России, работала на научных должностях и выросла до руководителя ключевого отдела, который занимался планированием всей ведомственной науки у нас в стране, была ученым секретарем.
А начинала я в научно-исследовательской лаборатории, которая занималась проблемами уголовно-исполнительной системы. Я ездила в колонии, исследовала личность преступников, осужденных к длительным срокам лишения свободы, а также персонал — сотрудников УИС, осужденных, имеющих психические расстройства, акцентуации. Совместно с институтом психиатрии имени В.П. Сербского изучали лиц, совершающих преступления с особой жестокостью, серийных сексуальных убийц.
Мы занимались разработкой нормативных актов, связанных с исполнением наказаний, подготовили Уголовно-исполнительный кодекс, который был принят в 1997 году. И тут я решила завершить эту успешную карьеру.
Почему? Стал угасать интерес?
В том числе. Это был конец девяностых — сложное время, отток ярких ученых, уходящих в бизнес, в банковскую сферу, в иностранные компании, совместные предприятия. Поменялась научная среда, пришли функционеры от науки. И поэтому интерес угас. И еще важный фактор — наука перестала «кормить», это стало каким-то «неприличным занятием». И я на себе это унижение ощутила сполна. К тому моменту я уже была замужем, у меня родился ребенок, я защитила кандидатскую диссертацию и понимала, что остаться в науке, конечно, целесообразно, но это будет самообманом.
Я приняла решение уйти. Несмотря на то, что в тот момент НИИ возглавлял Владимир Яковлевич Кикоть, именем которого сейчас назван университет МВД России и который много сделал и для науки, ведомственной прежде всего, и как политический деятель.
Не жалко было уходить?
Жалко, но я поняла, что мне нужно расти дальше. Я ушла сначала во вновь образованный НИИ уголовно-исполнительной системы, поскольку занималась этими проблемами, поработала там около года, провела аккредитацию института, создала там аспирантуру, Всероссийское научное пенитенциарное общество.
Потом была приглашена в новую, только созданную Российскую академию правосудия (ныне Российский государственный университет правосудия), стала работать под руководством Валентина Валентиновича Ершова и Александра Владимировича Бриллиантова на кафедре уголовного права заместителем заведующего. Это первый специализированный вуз, созданный именно для судебной системы. Я активно включилась в работу — читала лекции студентам и судьям, была руководителем потоков судей, проходящих повышение квалификации, участвовала в конференциях, занималась созданием диссертационного совета (передо мной была поставлена такая задача), была ученым секретарем диссертационного совета. Мы ездили в составе делегаций университета с лекциями в зарубежные страны, заключали договоры о совместной деятельности с зарубежными институтами повышения квалификации судей.
А в каких странах Вы читали лекции? И как читали, на русском языке?
В Израиле и Казахстане. Судьи знали русский, но у нас для подстраховки был переводчик. Я помню встречу с Аароном Бараком, председателем Верховного суда Израиля. Меня восхитило здание Верховного суда — в его основу заложены камни, которые были частично взяты из Стены плача.
Это символично.
Да, грандиозно. А одна стена здания полностью прозрачная, из толстого стекла, символизирует принцип прозрачности правосудия.
Еще меня поразил кабинет председателя — представлял собой огромную библиотеку, по одной стене, от пола до потолка, содержащую юридическую литературу по конституционному праву, по другим — книги по цивилистике, уголовному и процессуальному праву. Наука и практика оказались фактически едины и неразрывны.
А когда Вы пришли в Верховный Суд Российской Федерации?
В 2005 году, по предложению Вячеслава Михайловича Лебедева.
Когда Вы получили это предложение, что почувствовали? Страшно не было?
Я восприняла это как доверие со стороны высшего руководства судебной системы. Я безусловно осознавала всю важность этой деятельности по осуществлению правосудия. Ведь в нашей работе нет второстепенных вопросов, все направлено прежде всего на защиту прав и свобод граждан и имеет большую общественную и государственную значимость.
Страха не было, была высокая ответственность. Мы склонны путать эти понятия — страх и ответственность. Но это чувство сопровождало меня и ранее, когда я работала в системе МВД, испытывала сомнения: а вдруг я не смогу? Оправдаю ли я доверие?
Как Вы эти сомнения преодолевали?
Я себе всегда говорю: если судьба дает тебе шанс и ты им воспользовался, сконцентрировался, правильно расставил приоритеты и оценил свои силы, значит, ты победил в себе аутсайдера, обрел внутреннюю опору.
Не боги горшки обжигают, да?
Мне не нравится эта поговорка, она мне кажется обесценивающей и принижающей значение той должности, которую ты стремишься занять. Наверное, она и в самом деле помогает побороть внутренние сомнения. Однако, на мой взгляд, те люди, которые вообще не испытывают никаких сомнений — они опасны для окружающих. Если судья никогда не сомневается, он не может работать судьей, ему надо менять профессию. Это мое твердое убеждение.
Итак, Вы сдали экзамен, прошли все необходимые процедуры и сразу стали судьей Верховного Суда.
Да. Я знаю, есть расхожее мнение, что судья должен прийти в Верховный Суд, поработав во всех инстанциях, но я не считаю, что только так и должно быть. Более того, вся наша история свидетельствует об обратном. Николай Степанович Таганцев, будучи профессором Санкт-Петербургского университета, возглавил кассационный департамент в Правительствующем сенате — высшем органе законодательной, исполнительной и судебной власти. Судейский корпус Верховного Суда всегда формировался в том числе из числа юристов-ученых. Более того, многие судьи защитили докторские и кандидатские диссертации. И это, безусловно, отражается на высоком качестве разъяснений Пленума Верховного Суда как одного из направлений его деятельности. А если мы посмотрим на практику формирования судейского корпуса зарубежных судов, то увидим, что там судейский корпус высших судов создается отнюдь не из карьерных судей. Если судья начал свою карьеру с самого нижнего уровня, то, как правило, он там и остается работать до конца всей своей трудовой деятельности.
Вы свое первое дело помните?
Помню и первое дело, и второе. Я признаюсь, мне было достаточно сложно — и профессионально, и психологически — адаптироваться к новым реалиям, к новой работе, к новому статусу. Но я пришла в очень хороший коллектив высокопрофессиональных судей и получила огромную поддержку со стороны моих коллег. И эта поддержка, безусловно, тоже способствовала становлению меня как личности, как судьи, как профессионала.
Как Вы считаете, человек всегда остается пластичным в своем развитии или в какой-то момент он как личность застывает?
Я считаю, что если мы хотим расти, то мы растем. Мы вообще либо стареем, либо растем. Иного нет. Нельзя застывать. Как только застыл ваш мозг, как только вы стали жить прежним опытом, единожды полученной совокупностью знаний — вы сделали шаг назад. Как известно, «нужно бежать со всех ног, чтобы только оставаться на месте, а чтобы куда-то попасть, надо бежать как минимум вдвое быстрее!».
А что помогает бежать вдвое быстрее?
Среда, окружение. Причем окружение формирует нас не только как профессионалов, но и как личность. На меня, например, влияют и мои коллеги, и сам характер судейской работы, и моя преподавательская деятельность. Я получаю вдохновение, энергию от преподавания — по субботам веду занятия у магистров и стараюсь организовывать их в необычной форме — научных диспутов, деловых игр, мастер-классов.
Когда Вы успеваете готовиться к таким нестандартным занятиям?
Я специально выкраиваю время. Тщательно готовлюсь и всегда обновляю учебный материал. Считаю недопустимым, когда ты приходишь с написанным заранее текстом и зачитываешь его студентам. Потому что в таком формате тебя послушают минут 20 и отключатся, это уже опытом проверено. Мои занятия — это всегда лекции-презентации, лекции-дискуссии.
Если я чувствую, что внимание аудитории рассеивается, я стараюсь его переключить, привести какой-то конкретный пример, задать вопрос или дать задание, чтобы слушатели как-то встряхнулись.
И я точно знаю: если ты завоюешь аудиторию, то в конце занятия будут и аплодисменты, и просьбы дать твои контакты, чтобы обсудить какие-то свои идеи. Такая обратная связь для меня очень значима, потому что, казалось бы, лекция требует от тебя как от преподавателя отдачи энергии и эмоциональных и физических сил, а в итоге ты сам получаешь психологическую поддержку. И конечно это, с учетом беспрерывного изменения законодательства, позволяет тебе держать себя в правовом тонусе.
А в дистанционном формате обучения получается такой же энергообмен выстроить?
Да, сейчас в эпоху коронавируса весь коммуникационный дискурс перешел в дистанционный формат, который пришлось освоить. В Верховном Суде действует только дистанционный формат всех совещаний и заседаний Пленума. Мы все перешли в Zoom. Суды не прекращали свою деятельность, не снижали темпов работы. В самом начале пандемии Верховный Суд принял постановление о порядке работы судов и разъяснял вопросы, которые возникали в связи с пандемией.
Знаете, я всегда в любом негативном на первый взгляд явлении ищу положительные стороны. И вижу, что эпидемия позволила стремительно увеличить технологические возможности судопроизводства и цифровое оснащение судов. Значительно повысилась востребованность электронных ресурсов судебной системы. Количество запросов пользователей в системе ГАС «Правосудие» превысило 3,7 миллиарда. Увеличилось почти вдвое количество поступающих в суды документов в электронном виде, оно достигло 5 миллионов. Это дало возможность реализовать и права граждан на доступ к правосудию, и неограниченное использование системы видео-конференц-связи, веб-конференций. Благодаря видео-конференц-связи потерпевшие и свидетели смогли стать активными участниками судебных процессов. Это позволило полноценнее реализовывать и право осужденного на защиту. Активно заработала система электронных уведомлений и извещений о месте и времени проведения судебных заседаний. Все это способствовало дальнейшему совершенствованию деятельности судов всех уровней в нашей огромной стране.
С чего начинается Ваша рабочая неделя? В субботу Вы прочитали лекцию, зарядились энергией, наступает понедельник — и?
И я открываю рабочую почту, потому что, опять же из-за пандемии, все поручения у нас теперь передаются таким образом. Если раньше по понедельникам проводились совещания, мы планировали на них свою работу, обсуждали правовые позиции, то сейчас я, как и все другие судьи, по почте получаю поручение и с учетом объема дел формирую план на этот день. Я люблю планировать свою работу. Это облегчает ее выполнение.
А если что-то пойдет не по плану?
Значит, это пойдет не по плану. Это вообще деструктивное занятие — переживать, ругать себя за то, что ты что-то не сделал. У меня на это категорический запрет. Наоборот, я всегда в конце дня нахожу хотя бы пять причин для того, чтобы похвалить, поблагодарить себя. А лучше — взять листок бумаги и прямо написать, за что я могу себе или другому человеку сказать спасибо. Это универсальный метод, его положительный эффект сложно переоценить. Я обычно делю свой день на три части: к первой отношу все то, что требует много энергии, внимания, интеллектуального напряжения, — это написание проектов решений или доработка судебных решений, которые надо очень тщательно подготовить. Вторая часть — в основном рутинная работа, например изучение материалов дел, работа с жалобами. А третья — это уже в конце рабочего дня — я могу подбирать практику по той или иной правовой проблеме.
На судебный день, естественно, у меня другой план. Если я являюсь судьей-докладчиком, я просматриваю и восстанавливаю все обстоятельства, которые мне необходимо проговорить в коллегии. На руках у меня уже должен быть проект решения, который я готовлю заранее и в котором обязательно подчеркиваю все то, что хочу обсудить с коллегами. И иногда это не один проект решения, а два и больше. Потому что после обсуждения тех или иных правовых вопросов может измениться и резолютивная, и описательно-мотивировочная часть решения.
Бывало так, что Ваши мнения не совпадали?
Бывало. И бывало так, что мы писали — и я, и другие судьи — особое мнение. Я считаю возможность судье написать особое мнение принципиально важной и правильной, потому что ты обязан подписать то решение, которое принято большинством голосов, даже если с ним не согласен. Но, если ты убежден в своей правоте, ты можешь высказать по делу свою позицию в особом мнении, которое приобщается к материалам дела. Его содержание не оглашается в судебном заседании, но стороны уведомляются о том, что по делу имеется особое мнение. И у меня были случаи, когда я писала особое мнение, не соглашаясь с решением, а потом такую же позицию занимал Президиум Верховного Суда при отмене решения, принятого Судебной коллегией.
А как коллеги относятся к Вашему желанию написать особое мнение?
По-разному, но всегда с уважением.
С кем заседаете в тройке?
Тройка формируется в день судебного заседания, поэтому я никогда не знаю, с кем буду заседать. И потом, не все судьи могут участвовать в рассмотрении того или иного дела: если судья, например, рассматривал это дело ранее или в кассационном порядке, принимал решение, но по выделенному делу в отношении других лиц, например и тогда, когда судья передавал жалобу на рассмотрение Судебной коллегией, то он не может участвовать в этом деле. Это процессуальные препятствия. Они все прописаны в законе.
А такое часто бывает?
Достаточно часто. И я, получив дело, всегда смотрю, есть ли в нем такие «хвосты». Я проверяю весь наш судебный состав на так называемое прикосновение к делу и отмечаю тех коллег, кто не может участвовать в рассмотрении дела. Бывает даже, что вообще никто не может участвовать.
И как тогда быть?
Приглашать судью, а то и двоих из соседнего состава. А из нашего судебного состава остаюсь я одна — как докладчик и как председательствующий.
Хорошо, рабочий понедельник прошел, даже по плану. Как проведете вечер?
Все зависит от того, какой объем дел пришлось переделать. Если он огромный, конечно, я чувствую себя опустошенной.
Где черпать энергию? До субботы далеко.
Прогулки на свежем воздухе, бассейн. И в спортзале: кардиотренировки, силовая нагрузка.
Люблю играть на фортепиано. Слушаю классическую музыку. Выставки изобразительного искусства и концерты — мой источник сил.